Врата мистерий

Здравствуйте, сеньор Маска…

Ольга Поликарпова
Маска — странный, противоестественный для животного, но естественный для человека предмет, порождение его противоречивого внутреннего мира и способности к творчеству. Как хамелеон меняет окраску, так и человек очень часто в жизни кажется не тем, кто он есть на самом деле. «Носит маску», — говорим мы.
Известная с незапамятных времён у многих народов мира маска была главным атрибутом различных магических ритуалов, обрядов погребения, таинств. Предстать в ином обличье перед духами и демонами, скрыть конкретные человеческие черты, остаться неузнанным и ввести в заблуждение — такие цели преследовал человек, надевая маску. В Древней Греции, Риме, в Италии эпохи Возрождения, Китае и Японии существовали и театральные маски, ведущие своё происхождение от древних мистерий. На карнавалах у всех народов всё как бы менялось местами: небеса и преисподняя, дозволенное и запрещённое, слуги и господа. Переиначивались и выворачивались наизнанку одежды, маска же оказывалась эпицентром всевозможных перемен. С XIV в. она становится в Европе и деталью повседневного костюма, подобной перчаткам или галстуку.
Маска играла роль предмета, дающего человеку ощущение свободы, какой личность не обретала в обыденной жизни. Память о когда-то магической сути маски придавала ей скрытую силу, позволяла надевшему её совершать то, на что он никогда не решился бы с открытым лицом. И только череда европейских ч революций, привнеся в общество дух свободы, навсегда отняла у этой вещи её волшебную власть. Человек становился более распахнутым, оковы условностей понемногу спадали, хотя до подлинного освобождения было ещё далеко. А маска сделалась своего рода игрушкой для того, кто не способен или не хотел быть прямодушным, игрушкой для общества, не готового принять человека таким, каков он есть.
В Европе первые свидетельства о маске связаны с именем Изабеллы Баварской, супруги французского короля Карла VI Безумного (1380—1422 гг.). О том, насколько распространённой была мода на прельстительные личины в XVI в., говорят многочисленные эдикты времён правления Франциска I, Карла IX, Генриха III, стремящиеся пресечь её ношение. Причиной карательных мер послужили безобразные выходки, сплошь и рядом учиняемые инкогнито под покровом маски. Эдикт 1535 г. запрещал даже изготовление масок и требовал конфискации у торговцев готового товара. Тем не менее, несмотря на все эти строгости, как часто бывает в истории, маска утвердилась и стала весьма необходимой принадлежностью туалета.
В те времена маска не только спасала от нескромных взглядов, но и предохраняла лицо от загара, защищала от грязи и непогоды в изнурительных переезд» по пыльным дорогам, скрывала ужасные рубцы, оставленные бушевавшей в старину оспой.
В XV столетии носили маски, в подражание естественному виду обрамлённые фальшивыми волосами. В начале следующего века распространилась мода на гладкие чёрные или белые венецианский маски из кожи, бархата либо шёлка, обобщённо повторяющие овал лица.
В XVII в. кроме овальных стали делая полумаски, вырезанные в виде дуги иди! сердца. Встречались и крошечные масочщЯ едва прикрывавшие нос — орудие чистов кокетства: из бархата, подбитые изнутЯ шёлком или кожей, с пришитой по нижнем)'! краю кружевной либо тонкой шёлковой оборкой. В XVIII в. овальную маску, изображавшую набелённое и нарумяненное лицо в мушках, дополняла чёрная полумаска, нарисованная или надетая поверх первой, — она создавала эффект маски в маске. Очень часто сходное изображение с прорезями для глаз украшало веер.
На все века городом вечного карнавала, апофеоза маски, напоминающего прагматичным европейцам о потаённом смысле жизненных метаморфоз, стала Венеция — Блистательная. Здесь абсолютно все скрывали лица под маской и во время карнавала, и в любой другой праздник, и даже в будни, кроме Великого поста. На карнавале горожане особенно любили рядиться в героев народной комедии дель арте — весёлого Арлекина в чёрной кожаной маске с бородавками, в старика купца Панталоне с крючковатым носом и козлиной бородкой. Часто мелькали в праздничной толчее розовощёкие пастухи и пастушки, восточные персонажи. Со временем венецианские маски превратились в подлинные произведения искусства, дорогие сувениры, объекты изысканных фотографий и развлечения туристов, охотно затягивающих на затылке масочные шнурки. В Венеции к XVIII в. и дамы, и кавалеры надевали маски и полумаски под треуголку, за счёт которой они и держались, если же неопытный иностранец снимал головной убор, маска под хохот толпы падала наземь. Из-под маски, как правило, свешивались чёрная шёлковая материя или кружево, прикрывая верх домино, тоже чёрного. В таком облачении женские и мужские черты нивелировались, возникал лишённый пола инфернальный образ. К тому же обилие чёрного цвета в костюме по контрасту с многоцветием красок прекрасного города выделяло изысканных венецианцев среди путешествующих аристократов и чужаков. Мадам дю Бокаж, француженка, побывавшая в Венеции в середине XVIII столетия, почти с отвращением отзывалась о представшей её глазам картине: «Мужчины и женщины, одетые в чёрные плащи с капюшонами, полностью в чёрном цвете с белыми масками; вы можете себе представить, какие чувства вызывает это зрелище, когда они полулёжа плывут в своих гондолах».
Тем не менее мода на венецианскую маску захлестнула всю Европу, и в XVIII в. постоянное и повсеместное её ношение стало обычным делом. Во Франции, как свидетельствовал в 1712 г. журнал «Современный французский двор», дамы пользовались особой привилегией скрывать лицо в любое время суток. В чёрных бархатных, шёлковых, кружевных масках они появлялись в церкви, на балу, в театре «неузнанные Богом и своими мужьями», даже рожали в масках, когда требовалось сохранить тайну происхождения ребёнка.

 

В 1835 г. во Франции вышел указ, регулировавший ношение маски на карнавалах и празднествах: замаскированным запрещалось высказывать непристойные и оскорбительные речи, иметь при себе оружие, даже палку. По первому требованию блюстителей порядка человек должен был снять маску и проследовать в полицейский участок для удостоверения личности. Ибо костюмированные балы и празднества, самые невообразимые костюмы и маски, интригующее поведение — всё стало знаковым явлением начиная с галантного века. Многие самые дерзкие участники карнавалов уходили неузнанными с бала. Многие, но не все. Особы королевской крови использовали маску лишь для формального обозначения инкогнито: ни для кого не было секретом, кто «скрывался» под ней.
В эпоху революции 1789 г., в годы правления Наполеона I и позже, во времена Реставрации и Июльской монархии, аристократию захватила мода на исторические костюмированные балы. Кроме великосветских устраивались и общедоступные балы в парижской Опере. Б книге «Элегантная жизнь, или Как возник „весь Париж"» А. Мартен-Фюжье писала: «...девицы из хороших семей, воспользовавшись той анонимностью, какую предоставляет маскарадный костюм, приезжали в Оперу, чтобы потанцевать и приобщиться к развлечениям более пикантным, нежели те, какие ожидали их в аристократических гостиных». Правда, жизнь иногда превращала развлечение в трагедию, напоминая об опасной силе сокрытого. В классической драме Лермонтова «Маскарад» героиню приводят к гибели роковая схожесть под маской двух великосветских дам и поведение, чуть более вольное на маскараде, чем в обычной гостиной.
P.S:
В «Образах Италии», книге редкостной по музыкальности чувств и артистической тонкости изложения, Павел Муратов сознавался, что это его сочинение — «паломничество души». Города Италии предстают здесь как художественные образы её природы, её гения. Так, Венеция, увиденная Муратовым, возникает из зыбких зеленоватых вод подобная волшебному созданию, чьи капризы, не предсказуемые с позиции здравого смысла среднего европейца, вполне объяснимы,если подумать о культуре этого города, сблизившей Запад с Востоком, о самом его местоположении в магическом треугольнике, составленном водой, небом и землёй, где с беспощадной очевидностью ощущаются вибрации жизни и смерти, делающие жизнь вечным праздником, а смерть — её неразлучной тенью.
Естественно, что, наблюдая Венецию XVIII в. из более чем столетнего далека, автор обратился к Пьетро Лонги, живописцу скромного дарования, но трогательного бытописателя своего времени. Приводимый ниже отрывок — яркое свидетельство того, как люди разных эпох посредством искусства словно протягивают друг другу руки в стремлении сохранить и воссоздать мир ушедшей эпохи. «Лонги верно понял главный художественный „нерв" тогдашней венецианской жизни — красоту маски. Маска является главным мотивом почти всех его картин. Самое представление о Лонги нераздельно с представлением о „баутте", об этой странно установившейся форме венецианского карнавала.
„Bautta" значит вообще домино, но венецианская „bautta" подчинена изумительно строгому рисунку и строгому сочетанию двух цветов — чёрного и белого. В этом видна прекрасная привычка к художественному закону, и до сих пор управляющему городом чёрных гондол... Венецианская „bautta" состояла из белой атласной маски с резким треугольным профилем и глубокими впадинами для глаз и из широкого чёрного плаща с чёрной кружевной пелериной. К маске был прикреплён кусок чёрного шёлка, совершенно закрывавший нижнюю часть лица, шею и затылок. На голову надевалась треугольная чёрная шляпа, отделанная серебряным галуном. При „баутте" носили белые шёлковые чулки и чёрные туфли с пряжками....
Прекрасно старое муранское стекло и старое венецианское зеркало! Их хрупкая красота — тонкий звон хрустальных подвесок люстры, матовый блеск зеркал, игра бриллиантовых искр в окаймляющих их стеклянных украшениях — так шла к Венеции XVIII века, к её искусству, к её ненастоящей, почти что только нарисованной жизни. Маска, свеча и зеркало — вот образ Венеции XVIII века.
Маски, свечи и зеркала — вот что постоянно встречается на картинах Пьетро Лонги.... Есть ряд картин, изображающих сцены в Ридотто. Этим именем назывался открытый игорный дом, разрешённый правительством, в котором дозволено было держать банк только патрициям, но в котором всякий мог понтировать. Ридотто было настоящим центром тогдашней венецианской жизни. Здесь завязывались любовные интриги, здесь начиналась карьера авантюристов. Здесь заканчивались весёлые ужины и учёные заседания. Сюда приходили после прогулки в гондоле, после театра... Сюда приходили с новой возлюбленной, чтобы испытать счастье новой четы, и часто эта возлюбленная была переодетой монахиней. Но кто бы мог узнать её под таинственной „бауттой", открывавшей только руку, держащую веер, да маленькую ногу в низко срезанной туфельке. Когда в 1774 году сенат постановил наконец закрыть Ридотто, уныние охватило Венецию. „Все стали ипохондриками, — писали тогда... — купцы не торгуют, ростовщики-евреи пожелтели, как дыни, продавцы масок умирают с голода, и у разных господ, привыкших тасовать карты десять часов в сутки, окоченели руки. Положительно пороки необходимы для деятельности каждого государства".
На картинах Лонги перед нами Ридотто в дни его расцвета. В залах сумрачно, несмотря на блеск свечей в многочисленных люстрах, свешивающихся с потолка. Кое-где слабо мерцают зеркала.... Толпа масок наполняет залы. „Баутты" проходят одна за другой, как фантастические и немного зловещие ночные птицы. Резкие тени подчёркивают огромные носы и глубокие глазные впадины масок, большие муфты из горностая увеличивают впечатление сказки, какого-то необыкновенного сна.... Встречаются женщины-простолюдинки в коротких юбках и открытых корсажах с забавными, совершенно круглыми масками Коломбины на лицах. Встречаются дети, одетые маленькими арлекинами, страшные замаскированные персонажи в высоких шляпах и люди, напоминающие своими нарядами восточные моря. Всё это образует группы неслыханной красоты, причудливости и мрачной пышности. Наш ум отказывается верить, что перед нами только жанровые сценки, аккуратно списанные с жизни. В сценах из жизни Ридотто Лонги коснулся самых фантастических сторон Венеции XVIII века. Как будто около игорных столов та жизнь заражалась магизмом, всегда скрытым в картах и в золоте, и её образы становились образами, стоящими на границе с бредом, с галлюцинацией. В толпе, наполнявшей Ридотто, бродили все духи XVIII века, смеявшиеся надето философией, немного страшные, но в сущности благожелательные существа, скорее опасные шутники, дьявольские арлекины, чем настоящие враги радостей человека.